Что думали русские классики про дачу
Появлением дач русские обязаны Петру I — приближенным он давал земельные участки в окрестностях Санкт-Петербурга для строительства загородных поместий. Таким образом решал две проблемы: придворные были «под рукой», а территория вокруг новой столицы активно обживалась. Тогда и появилось слово «дача» как производное от глагола «давать».
К концу XIX века дачей называли любое загородное жилье — собственное или то, которое сдавали внаем. Появилась и традиция уезжать на лето из города, чтобы провести его подальше от шума и пыли. «Летом большинство жителей Москвы уезжали на дачи, которые были обильно настроены в окрестностях Москвы. Там жизнь велась в природе. Оставшихся в Москве считали мучениками», — писал в своих воспоминаниях художник Константин Коровин.
Автор «Доктора Живаго» Борис Пастернак предпочитал загородную жизнь: «Я боюсь лета в городе… Одиночество дано в таком виде, в каком одиноко сумасшествие или одиноки муки ада. Пыль, песок, духота, африканская жара».
Федор Достоевский планировать дачный отдых начинал еще зимой. «А так как вопрос о даче для нас слишком важен, то мы, по совету Владиславлевых, и поручили им нанять дачу в Старой Руссе. Владиславлевы хвалят место, хвалят воды, дешевизну и комфорт. Правда, место озерное и сыренько, это известно, но что делать. Воды действуют против золотухи и полезны будут Любе».
Иван Бунин наслаждался отдыхом на даче: «Деревенскому дому, в котором я опять провожу лето, полтора века. И мне всегда приятно вспоминать и чувствовать его старину. …Еще утро, легкий ветерок проходит иногда по комнате,— открыты все окна. В то окно, что влево от меня, косо падает на подоконник радостный и яркий солнечный свет и глядит зеленая густота сада, блестящая под солнцем своей несметной листвой, в глубине своей таящая тень и еще свежую прохладу и то замирающая, затихающая, то волнующаяся и тогда доходящая до меня шелковистым, еще совсем летним шорохом…»
Антон Чехов дачную жизнь обожал: «Голова моя занята мыслями о лете и даче. Лежанье на сене и пойманный на удочку окунь удовлетворяют мое чувство гораздо осязательнее, чем рецензии и аплодирующая галерея», – признавался он драматургу Ивану Леонтьеву. Идеальный план отдыха за городом выглядел так: «Ни пахать, ни сеять, а только жить в свое удовольствие, жить только для того, чтобы дышать чистым воздухом...»
Все изменилось, когда Чехов приобрел усадьбу в подмосковном Мелихове: в нем внезапно проснулся садовод. Признаваясь в том, что «Я… в сельском хозяйстве знаю только, что земля черная, — и больше ничего», Чехов тем не менее высадил вишню, яблони и бесчисленное количество сирени. С тем же рвением он обустраивал участок своего дома в Ялте, причем ухаживал за садом сам, в том числе за розами. «При мне здесь посажено каждое дерево, и, конечно, мне это дорого. Но и не это важно. Ведь здесь же до меня был пустырь и нелепые овраги, все в камнях и в чертополохе. А я вот пришел и сделал из этой дичи культурное, красивое место. Знаете ли, через триста-четыреста лет вся земля обратится в цветущий сад. И жизнь будет тогда необыкновенно легка и удобна».
Многие писатели облюбовали Гатчину в предместье Петербурга. Писатель Александр Куприн признавался: «Я сумел создать себе полную иллюзию деревни, которую я люблю, и которая единственно создает душевный покой, настоятельно необходимый нашему брату». Здесь у него был сад, птичник, которым он не уставал заниматься.