Что русские писатели-классики думали о СЛАВЕ?

«Ну, брат, никогда, я думаю, слава моя не дойдет до такой апогеи, как теперь. Всюду почтение неимоверное, любопытство насчет меня страшное. Я познакомился с бездной народу самого порядочного. Князь Одоевский просит меня осчастливить его своим посещением, а граф Соллогуб рвет на себе волосы от отчаяния. Панаев объявил ему, что есть талант, который их всех в грязь втопчет. …Все меня принимают как чудо», — так Федор Достоевский писал брату Михаилу о популярности, обрушившейся на него после выхода романа «Бедные люди».  Его тотчас окрестили «новым Гоголем» и хотели познакомиться с одаренным молодым автором.

С чем-то подобным столкнулся и автор «Вишневого сада» и «Трех сестер» Антон Чехов. «В Петербурге я теперь самый модный писатель. Это видно из газет и журналов, которые в конце 1886 года занимались мной, трепали на все лады мое имя и превозносили меня паче заслуг. Следствием такого роста моей литературной репутации является изобилие заказов и приглашений, а вслед за оными — усиленный труд и утомление», — жаловался Антон Чехов в письме родственнику. 

Поэт Михаил Лермонтов рассказывал о бремени славы своей возлюбленной Марии Лопухиной. «Надо вам сказать, что я самый несчастный человек, и вы поверите мне, когда узнаете, что я каждый день езжу на балы; я пустился в большой свет; в течение месяца на меня была мода, меня буквально разрывали. Это, по крайней мере, откровенно. Весь этот свет, который я оскорблял в своих стихах, старается осыпать меня лестью; самые хорошенькие женщины выпрашивают у меня стихи и хвастаются ими, как величайшей победой». 

Автор «Войны и мира» писатель Лев Толстой признавался на страницах дневника, что искушение славой для него – одно из самых сильных. «...есть вещи, которые я люблю больше добра, — славу. Я так честолюбив и так мало чувство это было удовлетворено, что часто, боюсь, я могу выбрать между славой и добродетелью первую, ежели бы мне пришлось выбирать из них».

А вот Николай Гоголь к славе относился с долей недоверия, опасаясь ее ветрености. 

«…Упреки твои в славолюбии могут быть справедливы, но не думаю, чтоб оно было в такой степени и чтобы я до того любил фимиам, как ты предполагаешь. … в то время, когда авторская слава меня шевелила гораздо более, чем теперь, я находился в чаду только первые дни по выходе моей книги, но потом чрез несколько времени я уже чувствовал почти отвращение к моему собственному созданию и недостатки его обнаруживались предо мною сами во всей их наготе», – писал он своему коллеге и другу Петру Плетневу. 

Но слава быстротечна. Эту мысль разделяли многие литераторы. «...то самое, что мы называем счастьем: здоровье, богатство, слава, красота, все это ослабляет нашу энергию, устраняет возможность или, по крайней мере, не вызывает потребность проявить усилие,— то самое, что дает истинное благо», — считал тот же Лев Толстой. А в дневнике отмечал: «Слабость, и все утро ничего не делал. Думал, и, кажется, на пользу. Очень себе гадок. Весь в славе людской. Занят последствиями». И добавлял через день: «Слава богу — славу людскую, кажется, победил».