Как художник без рук и ног писал иконы и портреты царской семьи

В 1963 году искусствовед-реставратор Здравко Кайманович случайно обнаружил икону в сербском селении Пурачиц. Она была средних размеров, написанная масляными красками на доске. Братья-миссионеры Кирилл и Мефодий из города Солуни (современные Салоники) умиротворенно смотрели с нее держа в руках свитки.

«Тонкая работа», – подумал тогда Кайманович. Он решил, что перед ним работа иконописца с академическим образованием. Но затем разглядел надпись на русском: «Сия икона писана в Самарской губернии, Бузулукского уезда, Утевской волости того же села зубами крестьянина Григория Журавлева, безруким и безногим, 1885 года, 2 июля». 

Это был день, когда имя Григория Журавлева снова вернулось в историю. После долгого забвения мир вспомнил про крестьянского сына с атрофией ног и рук, который делал казалось бы невозможные вещи. 

Родился с редкой болезнью 

В XIX веке судьба человека из крестьянской бедной семьи, а особенно с инвалидностью, была почти всегда предрешена. Так могло бы стать и с Григорием Журавлевым, который родился в 1858 году в селе Утевка Самарской губернии с тяжелым нарушением здоровья: руки у ребенка росли только до локтевых суставов, а ноги – до колен. Для крестьянской семьи, где каждый, включая детей, задействован в работе и обустройстве быта, это была тяжелая ноша. По воспоминаниям жителей села, мать Григория даже хотела утопиться вместе с младенцем, но вовремя вмешался отец.

Несмотря на недуг, Григорий был умственно здоров и, как оказалось, весьма талантлив. За развитие взялся дед мальчика, который носил его в школу на руках. Там Григорий научился читать и писать, зажав перо зубами. Когда дед умер, учитель приходил к нему на дом. Одноклассники его обожали. «Веселый парень, душа компании», – так про него говорили в селе. 

Благодаря тому, что Григорий был образован (чем не могли похвастаться многие жители деревни), к нему часто приходили с просьбой составить письмо или прошение. Но не в этом крестьянский сын видел свою миссию. 

Решил писать иконы 

В 22 года Григорий закончил экстерном гимназию. На занятия его брал с собой брат Афанасий, который после смерти родителей стал «руками» и «ногами» брата: он кормил его, мыл, носил на учебу и в церковь. Тогда уже у Григория вошло в привычку подолгу сидеть в церкви, всматриваясь в образы святых. В газете «Самарские губернские ведомости» вышла новость, что Журавлев задумал во что бы то ни стало выучиться писать масляными красками «настоящие образа».

Для этого брат повез его в ближайший город, Самару, к местному художнику Травкину с просьбой дать несколько уроков. Этот период жизни художника оброс множеством легенд. По одной из них, Журавлев поехал в город, чтобы заработать выступлением на площадях: он якобы очень ловко и быстро писал пейзажи и портреты. По другой – на обратном пути Журавлева украли владельцы бродячего цирка, где какое-то время демонстрировали молодого мужчину как «забавный» экспонат. 

Так или иначе, Григорий довольно скоро (по одним данным, всего через пару дней) снова оказался в родном селе, но вернулся туда уже со своими красками, кистями и специальным столом для работы. Он начинает писать образа и через пять лет решается подарить несколько экземпляров икон высокопоставленным чиновникам Самары, о чем писала самарская пресса XIX века.

Иконы чиновникам понравились, и губернское земское собрание стало его постоянным заказчиком; художнику назначили ежегодную пенсию 60 рублей (для сравнения: в 1896 году лошадь стоила 20 р, а средняя зарплата у работника фабрики составляла 16 р в месяц). У него появляется свой подмастерье. 

Написал портрет императорской семьи  

Хорошо себя зарекомендовав, Журавлев пошел на дерзкий поступок: через губернатора Самарской губернии (с ним он уже был знаком лично) в 1884 году он передал цесаревичу Николаю икону святителя Николая Чудотворца. Сопровождался этот подарок следующими словами: «Покорнейше прошу Вас допустить препровождаемую сию икону до Вашего Высочайшего Имени потому, что я не имею у себя рук и ног. И написал сию икону по вразумлению Всемогущего Бога, который допустил меня на Свет Божий. И даровал мне дар. Потом открылось движение моего рта, которым я управляю свое мастерство по повелению Божию».

Икона была принята, а художнику пожаловано 100 рублей. В следующий раз Григорий Журавлев дал о себе знать царской семье через четыре года – тогда случилось крушение поезда, на котором император с семьей возвращались из Крыма. Романовы не пострадали, но со всей страны им слали сочувственные подарки.

Самарские чиновники заказали у Журавлева икону в качестве подарка императору. Именно после этого Александр III пригласил иконописца-самоучку во дворец. В итоге он написал портрет царской семьи (полотно не сохранилось, но остались записи в архиве) и получил ежемесячное жалование в 25 золотых рублей. 

Расписал храм, семь лет провисев под его куполом

Но не только иконы и портреты сотворил иконописец из Утевки. В 1885 году в его родном селе началось строительство каменного храма, который спроектировал и расписал Григорий, включая сложнейшую роспись десятиметрового в диаметре купола. 

Он работал, как Микеланджело в Сикстинской капелле: лежал в специальной люльке на большой высоте. Каждые два-три часа он делал перерыв, потому что наступал спазм лицевых мышцы – раскрыть рот он мог только после горячего компресса на скулы. За семь лет такой работы на спине и затылке художника образовались пролежни, стерлись передние зубы и испортилось зрение.

Храм Святой Троицы в Утевке стал его главным творением. Он завещал похоронить себя в его ограде, что и было сделано, когда Григорий скончался от чахотки в 1916 году. 

Судьба храма при большевиках была печальной – из него сделали зернохранилище, а иконы (среди них было много работ Журавлева) отвезли на колхозную пасеку, чтобы сколотить улья. Правда, пасечник тайно раздал иконы жителям села, попросив взамен доски. 

Церковь вновь заработала лишь в 1989 году – тогда же местные начали возвращать храму сохранившиеся иконы. Хотя многие из них по-прежнему рассеяны по свету. Некоторые можно увидеть в Епархиальном церковно-историческом музее, в Церковно-археологическом кабинете Московской духовной академии и даже в Эрмитаже. Что касается фресок, то они за годы советской власти не были уничтожены и скрывались за штукатуркой.